(no subject)

[idelson]

В 1901 г. И.Е.Репин написал портрет Л.Н.Толстого в блузе, впоследатвии названной толстовкой, и босиком.



По слухам, узнав о картине, Толстой написал Репину: "Благодарю вас, Илья Ефимович, что, разув меня, вы оставили на мне хотя бы панталоны". Об этом услышал художник Наркиз Николаевич Бунин (1856-1912) и в 1903 г. выставил в Петербурге картину "Рыбная ловля", на которой изобразил Толстого и Репина без штанов. Это было, разумеется, осознанное хулиганство. Третьего рыбака, стоящего спиной, идентифицировать не удалось, возможно, это сам Н.Н.Бунин.

Публика повалила на скандальную выставку. Все газеты подробно обсуждали картину. Первым оскорбился сын Толстого Лев Львович.

На днях выставку посетил сын Льва Николаевича, граф Л.Л.Толстой, и так возмутился видимым, что немедленно послал своему отцу телеграмму, прося его совета, как поступить, чтобы с выставки была убрана картина.

Публика вовсю обсуждала разные аспексты, связанные с картиной. В частности, что-де Толстой, будучи вегетарианцем, не ловит рыбу.

На днях в "Новостях" была помещена заметка А.Р.П-ского, в которой последний выражает сомнение в правдивости изображенного на картине г. Бунина сюжета. Мотивом для подобного сомнения является убеждение, что Л.Н.Толстой, как строгий вегетарианец, не употребляющий вообще убоины, вряд ли стал бы заниматься рыбной ловлей.

По поводу такого предположения считаю небезынтересным указать на рассказ покойного Фета, из которого видно, что когда последний приехал в гости в Ясную Поляну, то, к удивлению своему, застал в доме одну лишь дряхлую старуху, которая на вопрос А.А., где господа, с трудом могла прошамкать, что господа-де на озере рыбу ловят.

И действительно, пройдя по указанной дорожке к озеру, Фет увидал всех обитателей усадьбы занятыми вытаскиванием сетей, а самого графа Льва Николаевича - по колено в воде.



А 2 марта на выставке произошел скандал:

Один из присутствовавших, оказавшийся московским журналистом г. Любошицем, подошел к картине Бунина и, выхватив карандаш, написал во всю длину холста слово "мерзость".

Члены жюри бросились к г.Любошицу, желая его схватить, но г.Любошиц энергично воскликнул:

"Первому, кто меня тронет, я дам пощечину! Я сделал это сознательно! Еще вчера я провел весь день с графом Толстым. Сегодня же вижу на выставке эту возмутительную мазню! Никто меня не смеет задержать. Я сам останусь. Пошлите за полицией!" Послали за полицией.

Некоторые из публики тут же написали протест против помещения этой картины на выставке и вручили его г. Любошицу. Под протестом подписалось 40 человек.

Публика разделилась: одни защищали право художника на творчество, другие - культ Толстого. Сам художник сказал:

Я уважаю Толстого, как писателя и большого романиста, но его чудачества я всегда находил нелепыми и никогда не одобрял тех, кто возводил Толстого в культ. Это абсолютно слепое поклонение Толстому я всегда считал диким и смешным. В моей картине, однако, против Толстого ничего нет. Если я нарисовал около него Репина, то потому, что тот возводит Толстого в культ. Ведь в каких только позах и картинах не перерисовал Репин Толстого.

Самого Любошица судили за хулиганство и приговорили к 6 дням ареста без замены штрафом.

...В тот же день "Рыбная ловля" с московской надписью мерзость на ней была снята. ...

Помимо рекламы художнику Бунину и журналисту Любошицу - в выставочную кассу потекли деньги. В первые дни выставки посетителей насчитывалось ежедневно около сорока; когда заговорили о "Рыбной ловле" посетители начали считаться сотнями; 2-го марта их было более 1000. В понедельник до двух часов дня входных билетов продано более 400...

Чтобы не тревожить публику обманчивыми надеждами увидеть совокупные произведения гг. Бунина и Любошица, - будет повешен у входа аншлаг о снятии "Рыбной ловли".

Сам Толстой, впрочем, ко всему скандалу отнесся очень спокойно.

- Видали вы картину Бунина? - спросил я.
- Видал на снимке.
- Ну, что скажете?
- Ничего. Я давно уже достояние общества и потому не удивляюсь ничему…

Про все это я писал и раньше, но тут меня заинтересовала личность экспансивного господина Любошица.

Любошиц Семен Борисович (1859–1926) - киевский уроженец, известный московский журналист. Горячностью, связанной с либеральным мировоззрением и общим позитивизмом, он выделялся и в других ситуациях.

Так, 7 января 1903 г. на "вторнике" Лит.-Худож. кружка, посвященном Фету, Брюсов сделал доклад "Искусство или жизнь. О поэзии Фета". Доклад и последующее обсуждение вызвали скандал. Приведу длинную цитату из воспоминаний Ходасевича:

...председательствовал председатель правления — психиатр Баженов, толстый, лысый, румяный, курносый, похожий на чайник с отбитым носиком, знаток вин, «знаток женского сердца», в разговоре умевший французить, причмокивать губами и артистически растягивать слова, «русский парижанин», автор сочинения о Бодлере — с точки, зрения психиатрии. Лет тринадцать спустя, во время великой войны, чайник забурлил патриотизмом; очутившись во главе какой-то санитарной организации и будучи в чине действительного статского советника, Баженов облекся в шинель на красной подкладке и в военный генеральский мундир с золотыми бахромчатыми эполетами: кто-то его назвал зауряд-фельдмаршалом.

Но тогда, в 1902 г., он с явным неодобрением слушал речь непризнанного декадентского поэта, автора «бледных ног», восторженно говорившего о поэзии Фета, который, как всем известно, был крепостник да к тому же и камергер. Неодобрение разделялось и остальными членами комиссии, и подавляющим большинством публики. Когда начались прения, поднялся некто, имевший столь поэтическую наружность, что ее хватило бы на Шекспира, Данте, Гете и Пушкина вместе. То был Любошиц, фельетонист из «Новостей Дня». Рядом с ним Брюсов имел вид угнетающе-прозаический. Любошиц объявил напрямик, что поэзия Фета похожа на кокотку, скрывающую грязное белье под нарядным платьем. Этот образ имел успех потрясающий. Зал разразился бурей аплодисментов. Правда, говоря о Фете, Любошиц, приписал ему чьи-то чужие стихи. Правда, бурно выскочивший на эстраду юный декадентский поэт Борис Койранский тут же и обнаружил это невежество, но его уже не хотели слушать. Ответное слово Брюсова потонуло в общественном негодовании.

 Сам Брюсов за подписью "Москвитянин" описал это в "Новом пути" в феврале 1903 г.

Вечер этот получил гораздо большую огласку, чем заслуживал. Газеты занимались им недели три. „Нов. Время" поместило телеграмму, а после и корреспонденцию, в которой говорилось, что Литер. Кружок осквернен подобным нелитературным чествованием. На Любошица все газеты нападали с ожесточением. На его беду оказалось, что на вечере присутствовал племянник А. А. Фета-Шеншина, и это особенно ставилось на вид Любошицу. „Нов. Дня", защищая Любошица, пришлось обороняться направо и налево... Брюсов был объявлен шарлатаном и мошенником, моек, корреспондент „Нов. Времени" — поразительной бездарностью, а племянник Фета. . . уткой. „Нов. Дня" привели такое соображение (цитируем слово в слово)'- „какой он племянник, когда и дядя то его давно скончался!". На что Дорошевич не без ехидства заметил, что не всем же быть „непомнящими родства".

В 1903 г. Любошиц наезжал на символистов. Брюсов упоминает "стиль Любошица" как пример невежественной прогрессивистской критики. Впрочем, Андрей Белый пишет про 1907 г.:

А Любошиц из "Новостей дня", в 1903 году цинично и громко оплевывавший декадентов с эстрады "Кружка", что думал, когда через два или три года с видом матерого знатока символизма при мне посмеивался над "рутинерами", не понимавшими нас?

После революции Любошиц (он писал под псевдонимом С. Любош) не эмигрировал, а в 1924 г. опубликовал книгу "Последние Романовы", весьма популярную в 1920 гг и переизданную в 1990. Надо ли добавлять, что книга не была апологетикой.

Тогда же он написал книгу "Русский фашист Владимир Пуришкевич", которую мне не удалось найти в электронном виде.