О военной тайне
Jan. 13th, 2022 09:24 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
idelsonПо-русски слово "мученик" означает только, что человека мучили. А греческое "мартис" или "мартирос", так же, как арабское "шаhид", означает "свидетель". То есть человек, идя на смерть и муки ради своих убеждений, свидетельствиет об их серьезности.
Вся повесть Гайдара "Военная тайна" посвящена шаhаде. В ней есть три шаhида: еврейская коммунистка Марица Маргулис, ее сын Алька, и Мальчиш-Кибальчиш из вставной сказки.
Отставим пока, насколько возможно, в сторону веру, ради которой они идут на смерть, и рассмотрим просто прозу блестящего прозаика в лучшей его книге.
Марица Маргулис появляется на первых страницах: героиня повести Натка находит в вагоне-ресторане забытый кем-то старый журнал с ее фотографией.
Перед ней лежала фотография, обведённая чёрной траурной каёмкой: это была румынская, вернее — молдавская, еврейка-комсомолка Марица Маргулис. Присуждённая к пяти годам каторги, она бежала, но через год была вновь схвачена и убита в суровых башнях кишинёвской тюрьмы.
Смуглое лицо с мягкими, не очень правильными чертами. Густые, немного растрёпанные косы и глядящие в упор яркие, спокойные глаза.
Вот такой, вероятно, и стояла она; так, вероятно, и глядела она, когда привели её для первого допроса к блестящим жандармским офицерам и следователям беспощадной сигуранцы.
Там же, в ресторане, она встречает Сергея и его сына Альку:
В вагон вошли ещё двое: высокий, сероглазый, с крестообразным шрамом ниже левого виска, а с ним шестилетний белокурый мальчуган, но с глазами тёмными и весёлыми.
Постепенно она узнает, что Алькина мать - казненная Марица Маргулис.
Позже Сергей засыпает в машине, и ему видятся эпизоды гражданской войны.
… Тёмные кони, вороные и каурые, были невидимы, но один, белогривый, маленький и смешной Пегашка, вскинув короткую морду, поднял длинные уши, насторожённо прислушиваясь к неразгаданному шуму. — Это мой конь! — сказал Сергей, поднимаясь от костра и тренькая звонкими шпорами.
— Да, — согласился начальник заставы — это худая, недобитая скотина — твой конь. Но что это шумит впереди на дороге?
— Хорошо! Посмотрим! — гневно крикнул Сергей и вскочил на Пегашку, который сразу же оказался самым лучшим конём в этой разбитой, но смелой армии.
— Плохо! — крикнул ему вдогонку умный, осторожный начальник заставы. — Это тревога, это белые.
И тотчас же погас костёр, лязгнули расхваченные винтовки, а изменник Каплаухов тайно разорвал партийный билет.
— Это беженцы! — крикнул возвратившийся Сергей. — Это не белые, а просто беженцы. Их много, целый табор.
И тогда всем стало так радостно и смешно, что, наскоро расстреляв проклятого Каплаухова, вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая хлебом беженских мальчишек и девочек, которые смотрели на них огромными доверчивыми глазами.
— Это мой конь! — гордо сказал Сергей, показывая ребятишкам на маленького белогривого Пегашку. — Это очень хороший конь.
Но глупые ребятишки не понимали и молча жадно грызли чёрный хлеб.
— Это хороший конь! — гневно и нетерпеливо повторил Сергей и посмотрел на глупых ребятишек недобрыми глазами.
— Хороший конь, — слегка картавя, звонко повторила по-русски худенькая, стройная девчонка, вздрагивавшая под рваной и яркой шалью, — И конь хороший, и сам ты хороший.
Дело происходит в Бессарабии, а беженцы, очевидно, евреи, хотя нигде это не сказано.
В конце книги оказывается, что Наткин дядя - теперь большая советская шишка - воевал вместе с Сергеем в Бессарабии:
— Постой! Как это? — трогая Сергея за рукав, пробормотал Шегалов. — Серёжка Ганин! — воскликнул он вдруг и, хлопая Сергея по плечу, громко рассмеялся. — А я смотрю… Кто? Кто это?… Ты откуда?… Куда?…
— Мы вместе приехали. А ты его знаешь? — обрадовалась Натка. — Мы вместе приехали. Я тебе, дядя, потом расскажу. У тебя машина? Мы вместе поедем.
— Поедем, поедем, — согласился Шегалов. — Только мне сейчас прямо в штаб. Я вас развезу, а вечером он обязательно ко мне. Ну, что же ты молчишь?
— Слов нету, — ответил Сергей. — А к вечеру, Шегалов, я всё припомню.
— А Балту вспомнишь? Молдавию вспомнишь?
— Дядя, — перебила сразу насторожившаяся Натка, — идём, дядя. Где машина?
Натка сидела посередине. А Шегалов весело расспрашивал Сергея:
— Ну как ты? Конечно, жена есть, дети?
— Дядя, — дёргая его за рукав, перебила Натка, — ты мне шпорой прямо по ноге двинул.
— Как это? — удивился Шегалов. — Твои ноги вон где, а мои шпоры — вон они.
— Не сейчас, — смутилась Натка, — это ещё когда мы в машину садились. — Так неужели не женат? — продолжал Шегалов и рассмеялся. — А помнишь, как в Бессарабии однажды мы на беженский табор наткнулись, и была там одна такая девчонка темноглазая, чернокосая…
— Дядя! — почти испуганно вскрикнула Натка. — Это была… — Она запнулась. — Это была такая же машина, на которой мы в прошлый раз с тобой ехали?
И тут у нас окончательно складывается картина, и мы понимаем, что шаhада Марицы Маргулис - это история любви.
Гражданская война в Бессарабии, где красные были разбиты, была в мае 1919 г. Действие нашей книги происходит, судя по всему, летом 1934 г.: старый журнал с фотографией Марицы упоминает расправу Дольфуса с социал-демократическим Шуцбундом в феврале 1934. Альке - 6 лет, т.е. он родился в 1928 г. Между 1919 и, скажем, 1927 г. - 8 лет, в течение которых Марица, надо полагать, была в Бессарабии и превратилась из хрупкой девочки в одну из важнейших подпольщиц. Встречались ли они хоть иногда в течение этого времени, или снова встретились в Москве?
После младенчества Алька видел мать только один раз, в 1932 г.
— А всё-таки где же Алька видел Марицу? — неожиданно обернувшись к Сергею, спросила Натка.
— Он видел её полтора года назад, Наташа. Тогда Марица бежала из тюрьмы. Она бросилась в Днестр и поплыла к советской границе. Её ранили, но она всё-таки доплыла до берега. Потом она лежала в больнице, в Молдавии. Была уже ночь, когда мы приехали в Балту. Но Марица не хотела ждать до утра. Нас пропустили к ней ночью. Алька у неё спросил: «Тебя пулей пробило?» Она ответила: «Да, пулей». — «Почему же ты смеёшься? Разве тебе не больно?» — «Нет, Алька, от пули всегда больно. Это я тебя люблю». Он насупился, присел поближе и потрогал её косы. «Ладно, ладно, и мы их пробьём тоже».
Другая история шаhады-любви - у польского мальчика Владика Дашевского. У него сестра сидит в Мокотовской тюрьме в Варшаве.
Вот один раз пошли мы с сестрой в рощу. А сестра, Влада, уже большая была — семнадцать лет. Пришли мы в рощу. Она легла на полянке. Иди, говорит, побегай, а я тут подожду. А я, как сейчас помню, услышал вдруг: «фю-фю». Смотрю — птичка с куста на куст прыг, прыг. Я тихонько за ней. Она всё прыгает, а я за ней и за ней. Далеко зашёл. Потом вспорхнула — и на дерево. Гляжу — на дереве гнездо. Постоял я и пошёл назад. Иду, иду — нет никого. Я кричу: «Влада!» Не отвечает. Я думаю: «Наверно, пошутила». Постоял, подождал, кричу: «Влада!» Нет, не отвечает. Что же такое? Вдруг, гляжу, под кустом что-то красное. Поднял, вижу — это лента от её платья. Ах, вот как! Значит, я не заблудился. Значит, это та самая поляна, а она просто меня обманула и нарочно бросила, чтобы отделаться. Хорошо ещё, что роща близко от дома и дорога знакомая. И до того я тогда обозлился, что всю дорогу ругал её про себя дурой, дрянью и ещё как-то. Прибежал домой и кричу: «Где Владка? Ну, пусть лучше она теперь домой не ворочается!» А мать как ахнет, а бабка Юзефа подпрыгнула сзади да раз меня по затылку, два по затылку! Я стою — ничего не понимаю.
А потом уж мне рассказали, что, пока я за птицей гонялся, пришли два жандарма, взяли её и увели. А она, чтобы не пугать меня, нарочно не крикнула. И вышло, что зря я только на неё кричал и ругался. Горько мне потом было, Алька.
Вообще весь лагерь - это огороженная забором территория любви. Там все любят всех. В особенности все народы любят друг друга. Черкесского мальчика отправляют в звено, где есть мальчик-кубанский казак, который немного говорит по-черкесски.
А за пределами лагеря, конечно не ад, но враждебная среда. Там воры, и не просто воры, а вредители. Среди воров есть и русские, и татары, русские хуже.
Владик Дашевский в какой-то момент ссорится с Йоськой Розенцвейгом и убегает за ворота - кому и бунтовать, как не поляку! За пределами лагеря он знакомится с местными мальчишками. Тут прибегает Йоська и пеняет ему, что он не может даже мяч им перекинуть.
— Видал? — поворачиваясь к парню, презрительно сказал оскорблённый Владик. — Они будут мяч кидать, а я им подкидывай. Нашли дурака-подавальщика.
— Известно, — сплёвывая на траву, охотно согласился парень. — Им только этого и надо. Ишь ты какой рябой выискался!
<..>
— Он думает, что раз он звеньевой, то я ему и штаны поддерживай. Нет, брат, врёшь, нынче лакеев нету.
— Конечно, — всё так же охотно поддакнул парень. — Это такой народ… Ты им сунь палец, а они и всю руку норовят слопать. Такая уж ихняя порода.
— Какая порода? — удивился и не понял Владик.
— Как какая? Мальчишка-то прибегал — жид? Значит, и порода такая!
Тут Владик сразу понимает, как далеко зашел он в поисках собственного я, и тут же лезет - один против двоих - в драку с ними.
Шестилетнего невинного Альку с выразительными "нерусскими глазами" любят все. Поэтому он и оказывается чистой жертвой ради шаhады-любви.
После первого издания книги Гайдара засыпали письмами пионеры, требовавшие, чтобы он не убивал Альку. Но он твердо стоял на том, что эти совершенно необходимо.
— Есть, — говорит, — и глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы не искали, всё равно не найдёте. А и нашли бы, так не завалите, не заложите, не засыплете. А больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.
<..>
— Что это за страна? — воскликнул тогда удивлённый Главный Буржуин. — Что же это такая за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат своё твёрдое слово?
Тайна, очевидно, невербальна, потому буржуины, как Вольдеморт, не могут о ней догадаться. А свои все ее знают, потому что для них она очевидна. Тайна - это любовь и шаhада во имя лювби.
Почему Гайдар сделал Марицу Марголис еврейкой и старательно подчеркивает нерусские глаза Альки? Ну, во-первых, это 1934 г, когда эта тема актуальна. Может быть, очевидные христианские мотивы навеяли, не зря же ее зовут Марицей. Добавим к этому, что в 1932 г. Гайдар был в Артеке с 6-летним Тимуром с еврейскими глазами, и так же, как Алька, ходил с большими детьми и его все любили.
Понятно, насколько книга этически порочна, хотя не думаю, что она не искренняя. Но давайте разделять между качеством прозы и этическими оценками, которые нам легко давать через почти 90 лет.
Вся повесть Гайдара "Военная тайна" посвящена шаhаде. В ней есть три шаhида: еврейская коммунистка Марица Маргулис, ее сын Алька, и Мальчиш-Кибальчиш из вставной сказки.
Отставим пока, насколько возможно, в сторону веру, ради которой они идут на смерть, и рассмотрим просто прозу блестящего прозаика в лучшей его книге.
Марица Маргулис появляется на первых страницах: героиня повести Натка находит в вагоне-ресторане забытый кем-то старый журнал с ее фотографией.
Перед ней лежала фотография, обведённая чёрной траурной каёмкой: это была румынская, вернее — молдавская, еврейка-комсомолка Марица Маргулис. Присуждённая к пяти годам каторги, она бежала, но через год была вновь схвачена и убита в суровых башнях кишинёвской тюрьмы.
Смуглое лицо с мягкими, не очень правильными чертами. Густые, немного растрёпанные косы и глядящие в упор яркие, спокойные глаза.
Вот такой, вероятно, и стояла она; так, вероятно, и глядела она, когда привели её для первого допроса к блестящим жандармским офицерам и следователям беспощадной сигуранцы.
Там же, в ресторане, она встречает Сергея и его сына Альку:
В вагон вошли ещё двое: высокий, сероглазый, с крестообразным шрамом ниже левого виска, а с ним шестилетний белокурый мальчуган, но с глазами тёмными и весёлыми.
Постепенно она узнает, что Алькина мать - казненная Марица Маргулис.
Позже Сергей засыпает в машине, и ему видятся эпизоды гражданской войны.
… Тёмные кони, вороные и каурые, были невидимы, но один, белогривый, маленький и смешной Пегашка, вскинув короткую морду, поднял длинные уши, насторожённо прислушиваясь к неразгаданному шуму. — Это мой конь! — сказал Сергей, поднимаясь от костра и тренькая звонкими шпорами.
— Да, — согласился начальник заставы — это худая, недобитая скотина — твой конь. Но что это шумит впереди на дороге?
— Хорошо! Посмотрим! — гневно крикнул Сергей и вскочил на Пегашку, который сразу же оказался самым лучшим конём в этой разбитой, но смелой армии.
— Плохо! — крикнул ему вдогонку умный, осторожный начальник заставы. — Это тревога, это белые.
И тотчас же погас костёр, лязгнули расхваченные винтовки, а изменник Каплаухов тайно разорвал партийный билет.
— Это беженцы! — крикнул возвратившийся Сергей. — Это не белые, а просто беженцы. Их много, целый табор.
И тогда всем стало так радостно и смешно, что, наскоро расстреляв проклятого Каплаухова, вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая хлебом беженских мальчишек и девочек, которые смотрели на них огромными доверчивыми глазами.
— Это мой конь! — гордо сказал Сергей, показывая ребятишкам на маленького белогривого Пегашку. — Это очень хороший конь.
Но глупые ребятишки не понимали и молча жадно грызли чёрный хлеб.
— Это хороший конь! — гневно и нетерпеливо повторил Сергей и посмотрел на глупых ребятишек недобрыми глазами.
— Хороший конь, — слегка картавя, звонко повторила по-русски худенькая, стройная девчонка, вздрагивавшая под рваной и яркой шалью, — И конь хороший, и сам ты хороший.
Дело происходит в Бессарабии, а беженцы, очевидно, евреи, хотя нигде это не сказано.
В конце книги оказывается, что Наткин дядя - теперь большая советская шишка - воевал вместе с Сергеем в Бессарабии:
— Постой! Как это? — трогая Сергея за рукав, пробормотал Шегалов. — Серёжка Ганин! — воскликнул он вдруг и, хлопая Сергея по плечу, громко рассмеялся. — А я смотрю… Кто? Кто это?… Ты откуда?… Куда?…
— Мы вместе приехали. А ты его знаешь? — обрадовалась Натка. — Мы вместе приехали. Я тебе, дядя, потом расскажу. У тебя машина? Мы вместе поедем.
— Поедем, поедем, — согласился Шегалов. — Только мне сейчас прямо в штаб. Я вас развезу, а вечером он обязательно ко мне. Ну, что же ты молчишь?
— Слов нету, — ответил Сергей. — А к вечеру, Шегалов, я всё припомню.
— А Балту вспомнишь? Молдавию вспомнишь?
— Дядя, — перебила сразу насторожившаяся Натка, — идём, дядя. Где машина?
Натка сидела посередине. А Шегалов весело расспрашивал Сергея:
— Ну как ты? Конечно, жена есть, дети?
— Дядя, — дёргая его за рукав, перебила Натка, — ты мне шпорой прямо по ноге двинул.
— Как это? — удивился Шегалов. — Твои ноги вон где, а мои шпоры — вон они.
— Не сейчас, — смутилась Натка, — это ещё когда мы в машину садились. — Так неужели не женат? — продолжал Шегалов и рассмеялся. — А помнишь, как в Бессарабии однажды мы на беженский табор наткнулись, и была там одна такая девчонка темноглазая, чернокосая…
— Дядя! — почти испуганно вскрикнула Натка. — Это была… — Она запнулась. — Это была такая же машина, на которой мы в прошлый раз с тобой ехали?
И тут у нас окончательно складывается картина, и мы понимаем, что шаhада Марицы Маргулис - это история любви.
Гражданская война в Бессарабии, где красные были разбиты, была в мае 1919 г. Действие нашей книги происходит, судя по всему, летом 1934 г.: старый журнал с фотографией Марицы упоминает расправу Дольфуса с социал-демократическим Шуцбундом в феврале 1934. Альке - 6 лет, т.е. он родился в 1928 г. Между 1919 и, скажем, 1927 г. - 8 лет, в течение которых Марица, надо полагать, была в Бессарабии и превратилась из хрупкой девочки в одну из важнейших подпольщиц. Встречались ли они хоть иногда в течение этого времени, или снова встретились в Москве?
После младенчества Алька видел мать только один раз, в 1932 г.
— А всё-таки где же Алька видел Марицу? — неожиданно обернувшись к Сергею, спросила Натка.
— Он видел её полтора года назад, Наташа. Тогда Марица бежала из тюрьмы. Она бросилась в Днестр и поплыла к советской границе. Её ранили, но она всё-таки доплыла до берега. Потом она лежала в больнице, в Молдавии. Была уже ночь, когда мы приехали в Балту. Но Марица не хотела ждать до утра. Нас пропустили к ней ночью. Алька у неё спросил: «Тебя пулей пробило?» Она ответила: «Да, пулей». — «Почему же ты смеёшься? Разве тебе не больно?» — «Нет, Алька, от пули всегда больно. Это я тебя люблю». Он насупился, присел поближе и потрогал её косы. «Ладно, ладно, и мы их пробьём тоже».
Другая история шаhады-любви - у польского мальчика Владика Дашевского. У него сестра сидит в Мокотовской тюрьме в Варшаве.
Вот один раз пошли мы с сестрой в рощу. А сестра, Влада, уже большая была — семнадцать лет. Пришли мы в рощу. Она легла на полянке. Иди, говорит, побегай, а я тут подожду. А я, как сейчас помню, услышал вдруг: «фю-фю». Смотрю — птичка с куста на куст прыг, прыг. Я тихонько за ней. Она всё прыгает, а я за ней и за ней. Далеко зашёл. Потом вспорхнула — и на дерево. Гляжу — на дереве гнездо. Постоял я и пошёл назад. Иду, иду — нет никого. Я кричу: «Влада!» Не отвечает. Я думаю: «Наверно, пошутила». Постоял, подождал, кричу: «Влада!» Нет, не отвечает. Что же такое? Вдруг, гляжу, под кустом что-то красное. Поднял, вижу — это лента от её платья. Ах, вот как! Значит, я не заблудился. Значит, это та самая поляна, а она просто меня обманула и нарочно бросила, чтобы отделаться. Хорошо ещё, что роща близко от дома и дорога знакомая. И до того я тогда обозлился, что всю дорогу ругал её про себя дурой, дрянью и ещё как-то. Прибежал домой и кричу: «Где Владка? Ну, пусть лучше она теперь домой не ворочается!» А мать как ахнет, а бабка Юзефа подпрыгнула сзади да раз меня по затылку, два по затылку! Я стою — ничего не понимаю.
А потом уж мне рассказали, что, пока я за птицей гонялся, пришли два жандарма, взяли её и увели. А она, чтобы не пугать меня, нарочно не крикнула. И вышло, что зря я только на неё кричал и ругался. Горько мне потом было, Алька.
Вообще весь лагерь - это огороженная забором территория любви. Там все любят всех. В особенности все народы любят друг друга. Черкесского мальчика отправляют в звено, где есть мальчик-кубанский казак, который немного говорит по-черкесски.
А за пределами лагеря, конечно не ад, но враждебная среда. Там воры, и не просто воры, а вредители. Среди воров есть и русские, и татары, русские хуже.
Владик Дашевский в какой-то момент ссорится с Йоськой Розенцвейгом и убегает за ворота - кому и бунтовать, как не поляку! За пределами лагеря он знакомится с местными мальчишками. Тут прибегает Йоська и пеняет ему, что он не может даже мяч им перекинуть.
— Видал? — поворачиваясь к парню, презрительно сказал оскорблённый Владик. — Они будут мяч кидать, а я им подкидывай. Нашли дурака-подавальщика.
— Известно, — сплёвывая на траву, охотно согласился парень. — Им только этого и надо. Ишь ты какой рябой выискался!
<..>
— Он думает, что раз он звеньевой, то я ему и штаны поддерживай. Нет, брат, врёшь, нынче лакеев нету.
— Конечно, — всё так же охотно поддакнул парень. — Это такой народ… Ты им сунь палец, а они и всю руку норовят слопать. Такая уж ихняя порода.
— Какая порода? — удивился и не понял Владик.
— Как какая? Мальчишка-то прибегал — жид? Значит, и порода такая!
Тут Владик сразу понимает, как далеко зашел он в поисках собственного я, и тут же лезет - один против двоих - в драку с ними.
Шестилетнего невинного Альку с выразительными "нерусскими глазами" любят все. Поэтому он и оказывается чистой жертвой ради шаhады-любви.
После первого издания книги Гайдара засыпали письмами пионеры, требовавшие, чтобы он не убивал Альку. Но он твердо стоял на том, что эти совершенно необходимо.
— Есть, — говорит, — и глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы не искали, всё равно не найдёте. А и нашли бы, так не завалите, не заложите, не засыплете. А больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.
<..>
— Что это за страна? — воскликнул тогда удивлённый Главный Буржуин. — Что же это такая за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат своё твёрдое слово?
Тайна, очевидно, невербальна, потому буржуины, как Вольдеморт, не могут о ней догадаться. А свои все ее знают, потому что для них она очевидна. Тайна - это любовь и шаhада во имя лювби.
Почему Гайдар сделал Марицу Марголис еврейкой и старательно подчеркивает нерусские глаза Альки? Ну, во-первых, это 1934 г, когда эта тема актуальна. Может быть, очевидные христианские мотивы навеяли, не зря же ее зовут Марицей. Добавим к этому, что в 1932 г. Гайдар был в Артеке с 6-летним Тимуром с еврейскими глазами, и так же, как Алька, ходил с большими детьми и его все любили.
Понятно, насколько книга этически порочна, хотя не думаю, что она не искренняя. Но давайте разделять между качеством прозы и этическими оценками, которые нам легко давать через почти 90 лет.
