![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
idelsonИ вот еще: переписка Жаботинского вокруг суда над Шварцбардом и личности адвоката Торреса. Во время войны Торрес бежал от нацистов в Южную Америку, но был выслан сначала из Уругвая, а потом из Бразилии за левые взгляды. Он перебрался в Канаду и Америку, после войны вернулся во Францию и стал сенатором, уже не от коммунистов, а от голлистов.
***
1. Г. Торрес
Пишу эту заметку от личного своего имени, как особое мнение одного человека, и пользуюсь для нее гостеприимством «Рассвета» просто потому, что «Рассвет» есть еврейский орган на русском языке и издается в Париже – а дело Шварцбарда будет разбираться в Париже и касается главным образом русского еврейства.
Выступая, таким образом, от личного и частного своего имени, с особым мнением, за которое никто, кроме нижеподписавшегося, не в ответе, – я считаю своим долгом сказать, что участие г. Торреса в деле Шварцбарда, в качестве защитника подсудимого, есть вещь нежелательная и вредная, как для самого г. Шварцбарда, так и для всего еврейства.
Шварцбард на скамье подсудимых. Ниже - Анри Торрес.
Дело не в том, что г. Торрес пользуется репутацией большого поклонника советских порядков. Адвокат имеет такое же право на свои убеждения, как и врач или инженер. Но при этом важно соблюдать одно условие : строго отделить политическое от профессионального. Медицинская работа врача должна быть поставлена так, чтобы в ней совершенно не чувствовалсь, куда клонятся политические симпатии доктора. То же самое, мне кажется, требуется и от адвоката, которому ведь тоже вверяются жизненые итересы клиента. Причем задача адвоката иногда бывает гораздо сложнее задачи хирурга. Успех хирургической операции, в конце концов, зависит от исскуства врача. Но успех судебной защиты зависит еще от настраения двенадцати присяжных – людей, по большей части отражающих «среднее» настроение общества. Поэтому адвокат должен быть еще более осторожен, чем врач, особенно в процессах, где дело идет об очень серьезном риске для клиента. Адвокат не должен позволить себе эксперементы, не имеет права связывать судьбу подзащитного с такими вопросами, которые прямого отношения к делу не имеют, а в тоже время являются спорными в «среднем» обществе и могут очень легко возстановить присяжных заседателей против адвоката – а потому и против подсудимого.
Положение осложняется тем, что дело Шварцбарда приняло теперь характер дела общееврейского. Есть разные мнения о том, следовало ли придавать этому процессу обще - еврейский характер ; но в этом вопросе я разбираться не стану. Перед нами факт : делу придан обще-национальный облик. Поэтому замешаны тут интересы не одного только г. Шварцбарда, но и всего еврейского народа ; и не только российской или украинской части этого народа, но и всех частей. Еврейское общество всех стран морально ополчилось в защиту Шварцбарда : это не сомненно. Но ведь очень важен вопрос : почему ополчилось ? Потому ли, что в акте Шварцбарда оно видит инстинктивную месть за тысячи надругательств, – или потому, что Шварцбард убил врага советского режима?
Насколько я знаю настроение тех именно кругов которые хотят сделать из дела Шварцбарда общееврейское дело, их точка зрения такова : был ли Петлюра другом или врагом советов, до этого нам – поскольку речь идет об акте Шварцбарда – дела нет. Хорош или плох советский режим, до этого нам – поскольку речь идет об акте Шварцбарда – дела нет. Хорошая или плохая вещь украинское движение, до этого нам – поскольку и т. д. - дела нет. Интересует нас в данном случае только одно : во время гражданской войны на Украине были замучены тысячи евреев, и это преступление осталось неотмщенным. Горечь и позор этого безнаказаннаго надругательства пали на сердце Шварцбарда и побудили его к инстинктивному, даже рефлекторному акту, объектом коего явился человек, имя которого стало в еврейском сознании синонимом резни. И еврейство надеется, что судьи, вникнув в ужас тех событий, поймут состояние души Шварцбарда и скажут : не виновен ; и вердикт этот явится громким укором для всех тех, кто организовал, или допустил ту резню, и уроком для всех тех, кто еще, быть может, мечтает о новой резне. – Но это все. Еврейское общество решительно не желает, чтобы его вера в невиновность Шварцбарда было истолковано, как колективное одобрение или порицание того или иного режима или идеала или движения ; и на эту именно почву, ни на какую иную, и должна была бы, очевидно, стать и защита г. Шварцбарда.
Судя по всему, что нам известно о г. Торресе, нет никакой надежды, что он на этой почве удержится. Повторяю, дело не в его репутации советофила, и не в той восторженной неосведомленности, которую он недавно проявил в каком то еврейском собрании, воспевая не только «крымскую» колонизацию, но и великодушный советский режим. В политических и т. п. собраниях г. Торрес волен говорить, что ему угодно. Но г. Торрес, как мы, к сожалению, видели, считает дозволенным и нужным подчеркивать свои советские симпатии также и в зале суда. Так он действовал на процессе об убийстве Вешапели. Формально там г. Торрес, если не ошибаемся, представлял интересы семьи убитого ; но на деле он вышел далеко за пределы своей формальной задачи и почти каждым своим выступлением старался обелить советский режим, как таковой, и очернить противников советского режима, как такового. У присяжных, да и у всей «средней» публики, должно было естественно создаться впечатление, что осудить убийцу Вешапели значило бы прокричать «ура» советскому режиму. Насколько такая тактика была полезна для защиты вверенных г. Торресу интересов – эта не наша печаль. Но процесс Шварцбарда - дело другое. Да будет позволено говорить ясно : участие г. Торреса может превратить защиту Шварцбарда не только в обвинительный акт против погромщиков (это совершенно законно), но и в гимн большевикам и советскому режиму. Это грозит, прежде всего, скверно отозваться на интересах самого подсудимого ; но, помимо того, это грозит совершенно извратить, в глазах всего просвещенного мира, смысл того интереса, который проявлен к этому делу еврейством всех стран. Еврейство видело в убитом виновника погромов и потому оно считает, что Шварцбарда следует оправдать. Но защита г. Торреса, очевидно, придаст всему делу такой характер, будто главное дело в том, что Петлюра был врагом советского режима, и будто еврейство именно поэтому сочуствует г. Шварцбарду. Покорно благодарим !
Нам скажут, что г. Торрес, как человек безспорно умный, сам это все понимает, и что на сей раз он будет «осторожнее». Предостерегаю этих оптимистов : ничего путного не выйдет из такой «осторожности». Дело не в уме г. Торреса, о котором мы все, конечно, высокого мнения, а в других факторах – в темпераменте, в убежденности, в той привычке вносить политику в залу суда, которая проявилась в грузинском процессе и от которой человеку со сложившимися навыками и трудно, и неловко отказаться. Настоятельно советовал бы не рисковать.
Конечно, г. Торреса выбрал своим защитником сам г. Шварцбард, и это, прежде всего, его личное дело. Но есть в этом вопросе и другая сторона ; да будет позволено сказать – не менее важная. Пора и на нее обратить внимание.
Речь идет, конечно, не о том, чтобы г. Торрес отказался от своей должности защитника г. Шварцбарда. Но примириться с положением, при котором г. Торрес является единственным защитником, было бы чрезвычайно неразумно с точки зрения решительно всех замешанных в этом деле интересов. Круги, имеющие возможность влиять в данном случае, должны принять все меры к тому, чтобы приглашен был еще и другой адвокат, свободный от вышеописанных шероховатостей, и чтобы задачи защиты были между ними распределены соответствующим образом.
В. Жаботинский.
Рассвет, № 31, 7. VIII.1927
2. К процессу Шварцбарда
Ответ А. Торреса В. Жаботинскому
- На статью В. Жаботинского в № 31 «Рассвета» Анри Торрес, в интервью с корреспондентом «Паризер Хийнт», возразил следующее:
«Статья Жаботинского меня поразила. Я адвокат и при защите своих клиентов исхожу исключительно из профессиональной точки зрения. Я принимаю на себя защиту всех преследуемых и угнетаемых, независимо от их партийной принадлежности. Я всегда откликаюсь на их призыв, без каких бы то ни было политических тенденций. Уже многократно я заявлял, что деяние Шварцбарда не имеет ничего общего ни с какой политической партией. Это – акт мести, протест энтузиаста против дикости и варварства, жертвами которых были евреи. Это - еврейский национальный акт, и только. Для меня все это совершенно ясно. Я знаю своего клиента и мотивы его деяния, и в этом духе буду вести защиту на суде. – Дело Шварцбарда - большое еврейское национальное дело, которое не может быть мне чуждо. Я, как горячий еврей, защищаю интересы моего преследуемого народа и чувствую его страдания. Странно поэтому подымать вопрос о моих политических симпатиях, которые здесь не причем. – Среди свидетелей защиты, на которых я сослался в деле Шварцбарда, есть заведомые противники советского правительства, как например: Иосиф Кессель и Анри Берро. – Что касается процесса Вешапели, то я защищал в нем вдову моего друга. В нем дело шло не о политических вопросах, а исключительно о фактах. – Я провел немало судебных дел, могущих доказать мою безпартийность. В прошлом году я ездил в Россию на защиту турка, выдачи которого требовало турецкое правительство. Комитет защиты Сакко и Ванцетти обратилось ко мне за содействием. Всем известно, что я давно порвал всякие сношения с коммунистическою партиею. Это вызвало возмущение коммунистов и появление резкой статьи в «Юманитэ». Французские коммунисты часто были недовольны мною, но это не помешало мне защищать анархиста Г. Бертона. Я не принадлежу ни к какой партии и не завишу ни от какой группы. Я действую по убеждению совести. Даже в еврейском вопросе я не вхожу ни в одну из многочисленных группировок, на которые разделилось еврейство. – Меня выбрал в качестве защитника сам Шварцбард, полным доверием которого я пользуюсь, и я не нуждаюсь ни в чьих указаниях со стороны. Я отдам отчет только еврейству в целом. Без всяких советов я справлюсь с защитой интересов Шварцбарда и еврейства, на этот раз полностью совпадающих. – Мне хочется верить, что статья Жаботинского не найдет отклика среди евреев. Я убежден, что она не произведет никакого впечатления на средняго – безпартийного – еврея. – Евреи могут положиться на меня и ждать спокойно окончания процесса. Около 100 лиц, а может быть и больше, – все жертвы Петлюры – будут допрошенны, как свидетели. Я и мои сотрудники с большой тщательностью изучаем обширный материал, и мы уверены, что Шварцбард будет оправдан. Мы работаем энергично и просим только о том, чтобы нам никто не мешал. Пусть нас судят после процесса!»
Рассвет, 28. VIII.1927
3. В. Е. Жаботинский об интервью г. Торреса
Ознакомившись с содержанием беседы, которую имел с защитником г. Шварцбарда г. Анри Торресом сотрудник парижской газеты «Гайнт», и в которой г. Торрес высказался против мысли о приглашении еще одного адвоката, В. Е. Жаботинский уполномочил нас напечатать следующий отзыв:
«Чрезвычайно приятно, что г. Торрес намерен поставит дело защиты в этом случае на почву чисто профессиональную и безпартийную. Совершенно, однако, другой вопрос, насколько ему удастся осуществить это прекрасное намерение. В других случаях, как мы видели, это ему не вполне удавалось. Но еще более важный вопрос есть тот, какое впечатление создастся и у присяжных, и у всего общества от выступления по такому делу адвоката с такой яркой и односторонней политической репутацией; да еще в качестве единственного защитника. По отношению к этому вопросу двух мнений нет: в кругах, интересующихся делом Шварцбарда, никто решительно не сомневается в том, что монопольное выступление г. Торреса в этом процессе, как бы оно ни было блестяще, будет инстинктивно истолковано обществом в определенном политическом смысле. Трудно допустить, чтобы г. Торрес, при его уме и искренности, сам не предвидел объективной неизбежности этого впечатления. Столь же трудно допустить, чтобы г. Торрес не сознавал нежелательности такого впечатления. Поэтому трудно, и даже невозможно понять, почему он упорно отказывается от такой простой, естественной, ни для кого не обидной мысли, как приглашение еще одного защитника, у которого не было бы той же односторонней репутации и выступление которого, поэтому, сыграло бы, в вышеупомянутом смысле, нейтрализирующую роль. Это вполне принято. По делу Бейлиса выступало четыре адвоката, и в их числе были такие имена, примеру которых следовать и похвально и почетно. Отказ г. Торреса от такого разумного шага было бы трудно объяснить; и надо надеяться, что он все-таки возьмет свой отказ обратно».
Рассвет, 28. VIII.1927
***
1. Г. Торрес
Пишу эту заметку от личного своего имени, как особое мнение одного человека, и пользуюсь для нее гостеприимством «Рассвета» просто потому, что «Рассвет» есть еврейский орган на русском языке и издается в Париже – а дело Шварцбарда будет разбираться в Париже и касается главным образом русского еврейства.
Выступая, таким образом, от личного и частного своего имени, с особым мнением, за которое никто, кроме нижеподписавшегося, не в ответе, – я считаю своим долгом сказать, что участие г. Торреса в деле Шварцбарда, в качестве защитника подсудимого, есть вещь нежелательная и вредная, как для самого г. Шварцбарда, так и для всего еврейства.
Шварцбард на скамье подсудимых. Ниже - Анри Торрес.
Дело не в том, что г. Торрес пользуется репутацией большого поклонника советских порядков. Адвокат имеет такое же право на свои убеждения, как и врач или инженер. Но при этом важно соблюдать одно условие : строго отделить политическое от профессионального. Медицинская работа врача должна быть поставлена так, чтобы в ней совершенно не чувствовалсь, куда клонятся политические симпатии доктора. То же самое, мне кажется, требуется и от адвоката, которому ведь тоже вверяются жизненые итересы клиента. Причем задача адвоката иногда бывает гораздо сложнее задачи хирурга. Успех хирургической операции, в конце концов, зависит от исскуства врача. Но успех судебной защиты зависит еще от настраения двенадцати присяжных – людей, по большей части отражающих «среднее» настроение общества. Поэтому адвокат должен быть еще более осторожен, чем врач, особенно в процессах, где дело идет об очень серьезном риске для клиента. Адвокат не должен позволить себе эксперементы, не имеет права связывать судьбу подзащитного с такими вопросами, которые прямого отношения к делу не имеют, а в тоже время являются спорными в «среднем» обществе и могут очень легко возстановить присяжных заседателей против адвоката – а потому и против подсудимого.
Положение осложняется тем, что дело Шварцбарда приняло теперь характер дела общееврейского. Есть разные мнения о том, следовало ли придавать этому процессу обще - еврейский характер ; но в этом вопросе я разбираться не стану. Перед нами факт : делу придан обще-национальный облик. Поэтому замешаны тут интересы не одного только г. Шварцбарда, но и всего еврейского народа ; и не только российской или украинской части этого народа, но и всех частей. Еврейское общество всех стран морально ополчилось в защиту Шварцбарда : это не сомненно. Но ведь очень важен вопрос : почему ополчилось ? Потому ли, что в акте Шварцбарда оно видит инстинктивную месть за тысячи надругательств, – или потому, что Шварцбард убил врага советского режима?
Насколько я знаю настроение тех именно кругов которые хотят сделать из дела Шварцбарда общееврейское дело, их точка зрения такова : был ли Петлюра другом или врагом советов, до этого нам – поскольку речь идет об акте Шварцбарда – дела нет. Хорош или плох советский режим, до этого нам – поскольку речь идет об акте Шварцбарда – дела нет. Хорошая или плохая вещь украинское движение, до этого нам – поскольку и т. д. - дела нет. Интересует нас в данном случае только одно : во время гражданской войны на Украине были замучены тысячи евреев, и это преступление осталось неотмщенным. Горечь и позор этого безнаказаннаго надругательства пали на сердце Шварцбарда и побудили его к инстинктивному, даже рефлекторному акту, объектом коего явился человек, имя которого стало в еврейском сознании синонимом резни. И еврейство надеется, что судьи, вникнув в ужас тех событий, поймут состояние души Шварцбарда и скажут : не виновен ; и вердикт этот явится громким укором для всех тех, кто организовал, или допустил ту резню, и уроком для всех тех, кто еще, быть может, мечтает о новой резне. – Но это все. Еврейское общество решительно не желает, чтобы его вера в невиновность Шварцбарда было истолковано, как колективное одобрение или порицание того или иного режима или идеала или движения ; и на эту именно почву, ни на какую иную, и должна была бы, очевидно, стать и защита г. Шварцбарда.
Судя по всему, что нам известно о г. Торресе, нет никакой надежды, что он на этой почве удержится. Повторяю, дело не в его репутации советофила, и не в той восторженной неосведомленности, которую он недавно проявил в каком то еврейском собрании, воспевая не только «крымскую» колонизацию, но и великодушный советский режим. В политических и т. п. собраниях г. Торрес волен говорить, что ему угодно. Но г. Торрес, как мы, к сожалению, видели, считает дозволенным и нужным подчеркивать свои советские симпатии также и в зале суда. Так он действовал на процессе об убийстве Вешапели. Формально там г. Торрес, если не ошибаемся, представлял интересы семьи убитого ; но на деле он вышел далеко за пределы своей формальной задачи и почти каждым своим выступлением старался обелить советский режим, как таковой, и очернить противников советского режима, как такового. У присяжных, да и у всей «средней» публики, должно было естественно создаться впечатление, что осудить убийцу Вешапели значило бы прокричать «ура» советскому режиму. Насколько такая тактика была полезна для защиты вверенных г. Торресу интересов – эта не наша печаль. Но процесс Шварцбарда - дело другое. Да будет позволено говорить ясно : участие г. Торреса может превратить защиту Шварцбарда не только в обвинительный акт против погромщиков (это совершенно законно), но и в гимн большевикам и советскому режиму. Это грозит, прежде всего, скверно отозваться на интересах самого подсудимого ; но, помимо того, это грозит совершенно извратить, в глазах всего просвещенного мира, смысл того интереса, который проявлен к этому делу еврейством всех стран. Еврейство видело в убитом виновника погромов и потому оно считает, что Шварцбарда следует оправдать. Но защита г. Торреса, очевидно, придаст всему делу такой характер, будто главное дело в том, что Петлюра был врагом советского режима, и будто еврейство именно поэтому сочуствует г. Шварцбарду. Покорно благодарим !
Нам скажут, что г. Торрес, как человек безспорно умный, сам это все понимает, и что на сей раз он будет «осторожнее». Предостерегаю этих оптимистов : ничего путного не выйдет из такой «осторожности». Дело не в уме г. Торреса, о котором мы все, конечно, высокого мнения, а в других факторах – в темпераменте, в убежденности, в той привычке вносить политику в залу суда, которая проявилась в грузинском процессе и от которой человеку со сложившимися навыками и трудно, и неловко отказаться. Настоятельно советовал бы не рисковать.
Конечно, г. Торреса выбрал своим защитником сам г. Шварцбард, и это, прежде всего, его личное дело. Но есть в этом вопросе и другая сторона ; да будет позволено сказать – не менее важная. Пора и на нее обратить внимание.
Речь идет, конечно, не о том, чтобы г. Торрес отказался от своей должности защитника г. Шварцбарда. Но примириться с положением, при котором г. Торрес является единственным защитником, было бы чрезвычайно неразумно с точки зрения решительно всех замешанных в этом деле интересов. Круги, имеющие возможность влиять в данном случае, должны принять все меры к тому, чтобы приглашен был еще и другой адвокат, свободный от вышеописанных шероховатостей, и чтобы задачи защиты были между ними распределены соответствующим образом.
В. Жаботинский.
Рассвет, № 31, 7. VIII.1927
2. К процессу Шварцбарда
Ответ А. Торреса В. Жаботинскому
- На статью В. Жаботинского в № 31 «Рассвета» Анри Торрес, в интервью с корреспондентом «Паризер Хийнт», возразил следующее:
«Статья Жаботинского меня поразила. Я адвокат и при защите своих клиентов исхожу исключительно из профессиональной точки зрения. Я принимаю на себя защиту всех преследуемых и угнетаемых, независимо от их партийной принадлежности. Я всегда откликаюсь на их призыв, без каких бы то ни было политических тенденций. Уже многократно я заявлял, что деяние Шварцбарда не имеет ничего общего ни с какой политической партией. Это – акт мести, протест энтузиаста против дикости и варварства, жертвами которых были евреи. Это - еврейский национальный акт, и только. Для меня все это совершенно ясно. Я знаю своего клиента и мотивы его деяния, и в этом духе буду вести защиту на суде. – Дело Шварцбарда - большое еврейское национальное дело, которое не может быть мне чуждо. Я, как горячий еврей, защищаю интересы моего преследуемого народа и чувствую его страдания. Странно поэтому подымать вопрос о моих политических симпатиях, которые здесь не причем. – Среди свидетелей защиты, на которых я сослался в деле Шварцбарда, есть заведомые противники советского правительства, как например: Иосиф Кессель и Анри Берро. – Что касается процесса Вешапели, то я защищал в нем вдову моего друга. В нем дело шло не о политических вопросах, а исключительно о фактах. – Я провел немало судебных дел, могущих доказать мою безпартийность. В прошлом году я ездил в Россию на защиту турка, выдачи которого требовало турецкое правительство. Комитет защиты Сакко и Ванцетти обратилось ко мне за содействием. Всем известно, что я давно порвал всякие сношения с коммунистическою партиею. Это вызвало возмущение коммунистов и появление резкой статьи в «Юманитэ». Французские коммунисты часто были недовольны мною, но это не помешало мне защищать анархиста Г. Бертона. Я не принадлежу ни к какой партии и не завишу ни от какой группы. Я действую по убеждению совести. Даже в еврейском вопросе я не вхожу ни в одну из многочисленных группировок, на которые разделилось еврейство. – Меня выбрал в качестве защитника сам Шварцбард, полным доверием которого я пользуюсь, и я не нуждаюсь ни в чьих указаниях со стороны. Я отдам отчет только еврейству в целом. Без всяких советов я справлюсь с защитой интересов Шварцбарда и еврейства, на этот раз полностью совпадающих. – Мне хочется верить, что статья Жаботинского не найдет отклика среди евреев. Я убежден, что она не произведет никакого впечатления на средняго – безпартийного – еврея. – Евреи могут положиться на меня и ждать спокойно окончания процесса. Около 100 лиц, а может быть и больше, – все жертвы Петлюры – будут допрошенны, как свидетели. Я и мои сотрудники с большой тщательностью изучаем обширный материал, и мы уверены, что Шварцбард будет оправдан. Мы работаем энергично и просим только о том, чтобы нам никто не мешал. Пусть нас судят после процесса!»
Рассвет, 28. VIII.1927
3. В. Е. Жаботинский об интервью г. Торреса
Ознакомившись с содержанием беседы, которую имел с защитником г. Шварцбарда г. Анри Торресом сотрудник парижской газеты «Гайнт», и в которой г. Торрес высказался против мысли о приглашении еще одного адвоката, В. Е. Жаботинский уполномочил нас напечатать следующий отзыв:
«Чрезвычайно приятно, что г. Торрес намерен поставит дело защиты в этом случае на почву чисто профессиональную и безпартийную. Совершенно, однако, другой вопрос, насколько ему удастся осуществить это прекрасное намерение. В других случаях, как мы видели, это ему не вполне удавалось. Но еще более важный вопрос есть тот, какое впечатление создастся и у присяжных, и у всего общества от выступления по такому делу адвоката с такой яркой и односторонней политической репутацией; да еще в качестве единственного защитника. По отношению к этому вопросу двух мнений нет: в кругах, интересующихся делом Шварцбарда, никто решительно не сомневается в том, что монопольное выступление г. Торреса в этом процессе, как бы оно ни было блестяще, будет инстинктивно истолковано обществом в определенном политическом смысле. Трудно допустить, чтобы г. Торрес, при его уме и искренности, сам не предвидел объективной неизбежности этого впечатления. Столь же трудно допустить, чтобы г. Торрес не сознавал нежелательности такого впечатления. Поэтому трудно, и даже невозможно понять, почему он упорно отказывается от такой простой, естественной, ни для кого не обидной мысли, как приглашение еще одного защитника, у которого не было бы той же односторонней репутации и выступление которого, поэтому, сыграло бы, в вышеупомянутом смысле, нейтрализирующую роль. Это вполне принято. По делу Бейлиса выступало четыре адвоката, и в их числе были такие имена, примеру которых следовать и похвально и почетно. Отказ г. Торреса от такого разумного шага было бы трудно объяснить; и надо надеяться, что он все-таки возьмет свой отказ обратно».
Рассвет, 28. VIII.1927
