(no subject)
Jun. 29th, 2022 06:11 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
idelsonИ еще из одного замечательного эссе Омри Ронена "Антитезисы" о Достоевском, неожиданно актуального:
На туманной заре замены классовых ценностей “общечеловеческими” заскрипел ключ от кладезя бездны и явились за границу просвещенные пришельцы, чтобы учить народы братству уже не по Ленину, а по Достоевскому, и в обмен не на макинтоши “болонья”, как в 1960-е годы, а на Макинтоши “Яблоко”. Много тогда случилось забавного — и веселого, и скандального, будто со страниц “Бесов”, автор которых “как некий дух” взносился над иными мероприятиями, чтобы все перемешать и на всем поставить крест.
Был такой случай. Однажды делегаты от СССР, носители звания членов Союза писателей, а не самиздатские самозванцы, съехались в лузитанском захолустье на самом крайнем юго-западе Европы с представителями тогда еще полуоккупированных стран Варшавского пакта, главным образом эмигрантами, и с тщательно подобранными литераторами так называемой “третьей волны”, чтобы утвердить торжество духа над политическими границами. Эти границы преодолеть было легко, поскольку они проходили по другому ведомству, военно-государственному, зато духовные границы оказались упрямее, дух не захотел веять, где хочет, и братья-писатели сразу повздорили о понятии “средней Европы”, то есть того запада, которым кончается восток. Русских писателей спросили, как они относятся к присутствию советских танков в этом культурно-историческом пространстве, которое они называют, как когда-то Молотов Польшу, только “географическим понятием”.
Такой вопрос в более надежное старое время “борьбы за мир” назвали бы “провокационным”, и теперь он тоже пришелся не ко двору: стояла весна 1988 года, в Венгрии в марте прошли массовые демонстрации, начиналось бегство “туристов” в Венгрию из Восточной Германии и Чехословакии, в любой день можно было ждать советского вмешательства. Сильно разрекламированная тогда в Америке носительница славной фамилии выразила возмущение тем, что ее заставляют высказываться на политические темы, она приехала, ожидая, что говорить будут о литературе. Она всегда считала, что в братских странах любят русских и Советский Союз. А тут такая враждебность.
На помощь ревнительнице чистого искусства пришел знаменитый поэт, будущий автор стихов на независимость Украины, в которых он посулил отделившимся “хохлам”, “бугаям”, что, хрипя на смертном одре, они попомнят еще “строчки из Александра”, а не “брехню Тараса”. (На самом деле, читая этот вирш, если что и вспомнишь из Пушкина, то не “Полтаву”, а “Тень Баркова”, не имеющую отношения ни к мертвым, ни к живым, ни к нерожденным землякам Шевченко. Странная вещь, вообще, “Полтава”. Пушкин двоится здесь сильнее, чем где бы то ни было. “Забыт Мазепа с давних пор”, а между тем Мазепа ведь был поэт — как и другой анафема у Пушкина, Гришка Отрепьев. Слепой украинский певец в селе перед народом “песни гетмана бренчит”. Это ли не вечная память, “Из рода в роды звук бегущий”? Так в “Полтаве” под сурдинку повторяется мотив “Цыган”: поэт не менее славен, чем “громкая держава”.)
Пушкин пришелся бы к слову, когда на сходке зашла речь о Кремле и Праге (хоть и чешской, а не польской), и о “кровавых скрижалях”, но в Лиссабоне разгорелся заново не старый спор Пушкина с Мицкевичем, а, судя по очень смягченным описаниям в газетах, скандал Мити с поляками в Мокром.
В свидетели и был призван Достоевский, пророк воссоединения всех племен “великого арийского рода” с “братом всех людей, всечеловеком, если хотите”, чтобы “уже окончательно указать исход европейской тоске в своей русской душе” и “даже в государственной политике нашей. Ибо что делала Россия в эти два века, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой?”.
Кундера в одной статье (Cross Currents // A Yearbook of Central European Culture. No. 5. Ann Arbor, 1986) вспоминал, как обыскивавший его в 1968 году советский офицер все допытывался: “Что вы чувствуете? Ведь это все недоразумение, но оно выправится. Вы должны понять — мы любим чехов. Мы любим вас!”
Хуже насилия отталкивала эта достоевщина, почти дословно повторенная из речи о Пушкине: “…одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое”. “О, народы Европы и не знают, как они нам дороги”.
На туманной заре замены классовых ценностей “общечеловеческими” заскрипел ключ от кладезя бездны и явились за границу просвещенные пришельцы, чтобы учить народы братству уже не по Ленину, а по Достоевскому, и в обмен не на макинтоши “болонья”, как в 1960-е годы, а на Макинтоши “Яблоко”. Много тогда случилось забавного — и веселого, и скандального, будто со страниц “Бесов”, автор которых “как некий дух” взносился над иными мероприятиями, чтобы все перемешать и на всем поставить крест.
Был такой случай. Однажды делегаты от СССР, носители звания членов Союза писателей, а не самиздатские самозванцы, съехались в лузитанском захолустье на самом крайнем юго-западе Европы с представителями тогда еще полуоккупированных стран Варшавского пакта, главным образом эмигрантами, и с тщательно подобранными литераторами так называемой “третьей волны”, чтобы утвердить торжество духа над политическими границами. Эти границы преодолеть было легко, поскольку они проходили по другому ведомству, военно-государственному, зато духовные границы оказались упрямее, дух не захотел веять, где хочет, и братья-писатели сразу повздорили о понятии “средней Европы”, то есть того запада, которым кончается восток. Русских писателей спросили, как они относятся к присутствию советских танков в этом культурно-историческом пространстве, которое они называют, как когда-то Молотов Польшу, только “географическим понятием”.
Такой вопрос в более надежное старое время “борьбы за мир” назвали бы “провокационным”, и теперь он тоже пришелся не ко двору: стояла весна 1988 года, в Венгрии в марте прошли массовые демонстрации, начиналось бегство “туристов” в Венгрию из Восточной Германии и Чехословакии, в любой день можно было ждать советского вмешательства. Сильно разрекламированная тогда в Америке носительница славной фамилии выразила возмущение тем, что ее заставляют высказываться на политические темы, она приехала, ожидая, что говорить будут о литературе. Она всегда считала, что в братских странах любят русских и Советский Союз. А тут такая враждебность.
На помощь ревнительнице чистого искусства пришел знаменитый поэт, будущий автор стихов на независимость Украины, в которых он посулил отделившимся “хохлам”, “бугаям”, что, хрипя на смертном одре, они попомнят еще “строчки из Александра”, а не “брехню Тараса”. (На самом деле, читая этот вирш, если что и вспомнишь из Пушкина, то не “Полтаву”, а “Тень Баркова”, не имеющую отношения ни к мертвым, ни к живым, ни к нерожденным землякам Шевченко. Странная вещь, вообще, “Полтава”. Пушкин двоится здесь сильнее, чем где бы то ни было. “Забыт Мазепа с давних пор”, а между тем Мазепа ведь был поэт — как и другой анафема у Пушкина, Гришка Отрепьев. Слепой украинский певец в селе перед народом “песни гетмана бренчит”. Это ли не вечная память, “Из рода в роды звук бегущий”? Так в “Полтаве” под сурдинку повторяется мотив “Цыган”: поэт не менее славен, чем “громкая держава”.)
Пушкин пришелся бы к слову, когда на сходке зашла речь о Кремле и Праге (хоть и чешской, а не польской), и о “кровавых скрижалях”, но в Лиссабоне разгорелся заново не старый спор Пушкина с Мицкевичем, а, судя по очень смягченным описаниям в газетах, скандал Мити с поляками в Мокром.
В свидетели и был призван Достоевский, пророк воссоединения всех племен “великого арийского рода” с “братом всех людей, всечеловеком, если хотите”, чтобы “уже окончательно указать исход европейской тоске в своей русской душе” и “даже в государственной политике нашей. Ибо что делала Россия в эти два века, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой?”.
Кундера в одной статье (Cross Currents // A Yearbook of Central European Culture. No. 5. Ann Arbor, 1986) вспоминал, как обыскивавший его в 1968 году советский офицер все допытывался: “Что вы чувствуете? Ведь это все недоразумение, но оно выправится. Вы должны понять — мы любим чехов. Мы любим вас!”
Хуже насилия отталкивала эта достоевщина, почти дословно повторенная из речи о Пушкине: “…одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое”. “О, народы Европы и не знают, как они нам дороги”.
